— 45 —

Ганеман как врач

Врачебное искусство при появлении Ганемана

Для того, чтобы судить о врачебной деятельности Ганемана, необходимо сделать несколько больший обзор относительно состояния врачебного искусства во время его выступления, так как ныне существующие методы исследования, основанные на точном естествознании, в то время были неизвестны. Понятия о явлениях в здоровом и больном человеке втискивались в системы, выдуманные отдельными головами на основании отдельных наблюдений и приспособленные к воззрениям данного времени и к новым открытиям.

Так, например, Л. Гофман (1721–1807) нашел, что наибольшее количество болезней происходит от гнилых и кислых соков, которые удалялись из тела или испарялись "антисептическими" или "подслащивающими" средствами. Штолль (1742–1788) учил, что болезни находятся под влиянием преобладающего расположения, которое определяется "лихорадками, происходящими от погоды и от эпидемических причин". При всех болезнях врач должен обращать наибольшее внимание на состояние "первых путей"; от гастрических нечистот, в особенности от желчи, происходит наибольшее число болезней. Удаление этой материи, посредством введения рвотных и слабительных средств, было первым способом лечения. Если недоставало очевидных признаков желчи в испражнениях, в наружном виде, во вкусе больного, то существовала скрытая желчь "bilis latens". Прописанные слабительные и рвотные средства служили доказательством такого предположения. Рядом с этим боролись с "скрытыми воспалениями", в чем заключалась большая опасность при многих болезнях. По свидетельству А. Ф. Геккера¹ учение это считалось одним из самых блестящих улучшений врачебного искусства, и врачи всей Европы стекались в Вену, для того чтобы изучить "счастливую методу Штолля". Другой врач пишет²: "Штолль — величайший из находящихся в живых клиницистов. Он, как того и заслуживает, находится

— 46 —

в большом почете и состоит пользующим врачом всех тех в Вене, которые мыслят хоть несколько просвещенным образом".

Кэмпф (1726–1787) доказывал, что наибольшее количество болезней гнездится в нижней части живота и происходит от "инфарктов". "Под словом инфаркт я понимаю противоестественное состояние кровеносных сосудов, в особенности воротной вены и маточных сосудов, когда таковые там и сям наполняются, набиваются и расширяются, сначала замедляющейся в обращении, затем останавливающейся, плохо перемешанной, испорченной, лишенной своей жидкости густой, вязкой, желчной, полипной и затверделой кровью; или когда сгущенная сыворотка вместе с только что упомянутой кровяной гущей скопится в них, а также и в железах, в клетчатке и в пищеварительных путях, сгниет, высохнет и примет различные виды порчи...".

"Эти инфаркты не щадят ни возраста, ни пола, ни темперамента... даже грудные дети не освобождены от них... Я мало могу припомнить болезней и случаев, которые не происходили бы первоначально от инфарктов, как, например, эпилепсия, катаракта, темная вода, болезни слуха, легочная чахотка, болезни брюшной полости, страдания мочевого пузыря, всякие сыпи, рак, цинга, лихорадка, ветреная немощь, водянка, желтуха" и т. д.

Для удаления инфарктов употребляли промывательное из Taraxacum rad. — Graminis — Saponaria — Card. bened . — Fumaria — Marrub. alb. — Millefol. — Chamomill. — Verbasc. — ржаных и пшеничных отрубей; кроме того, прибавлялись подходящие травы, вываренные в дождевой или известковой воде.

"Без вреда для здоровья можно ежедневно употреблять 2-3 промывательных в течении нескольких лет... Иногда потребна работа и терпение Геркулеса, для того чтобы вымести такую поразительно накопленную, застарелую, несокрушимую трясину и преодолеть окаменелые, точно заклинившиеся перерождения крови"¹.

Один врач писал²: "Я вылечил многих больных, принявших

— 47 —

более пяти тысяч кишечных клистиров, прежде чем они совершенно избавились от инфаркта".

Кэмпф рекомендовал свой метод также и "для продления жизни".

Кэмпф нашел много приверженцев среди врачей, которые рукоплескали ему и благодарили его за его изобретение. "Вот опять сочинение, которым немцы могут гордиться... Да будет же принесена автору благодарность, теплая благодарность и от меня"¹. Другой² судил об этом так: "Метод Кэмпфа заключает в себе слишком много общепризнанно выгодного, для того чтобы когда-нибудь, по крайней мере у разумнейшей половины, потерять свое заслуженное значение... Это всеми читаемая книга". Одновременно жалуются на многие "испорченные" (gesudelte) перепечатки и неподлинные издания³.

Геккер в приведенном месте удостоверяет, что многие больные употребляют такие промывательные тысячами и что клистирный метод много лет свирепствовал среди врачей, больных и здоровых.

"Сгущения, завалы и запоры" во всевозможных органах составляли одну из главных причин многих болезней, так что много лет спустя один гомеопат мог писать, хотя и в ярких красках, следующее⁴: "Завалами, сгущениями и застоями объясняется, почему мы из десяти рецептов видим на девяти Александрийский лист, винный спирт, львиный зуб, ревень, нашатырь, пырей, ртуть и сурьму, ибо эти средства попали в подозрение, что они, наподобие щетки, песка, метлы и веника, освобождают трубки и каналы человеческого тела от его нечистот. Румян ли больной или бледен, толст или худ, чахоточен или одержим водянкой, страдает ли он отсутствием аппетита или волчьим голодом, поносом или запором, это все равно: у него сгущения и завалы, и он должен потеть, и его должно слабить, он должен сморкаться и рвать, терять кровь и слюноточить. При виде стоящих в раздумии врачей, поверь, что если они думают не

— 48 —

о воспалении, то о сгущении". Для иллюстрации приводится высокоуважаемый писатель Шейдемантель¹. Он сообщает, что один студент был избавлен от меланхолии тем, что во время морского путешествия он сильно испугался от столкновения двух кораблей. Объяснение: "Может быть, у сего меланхолического студента были запоры во внутренностях нижней полости живота, которые разрешились, когда корабль столкнулся с другим и произвел очень сильное потрясение в этом студенте".

В конце девятидесятых годов начала, кроме того, распространяться в Германии система шотландца Джона Браун (John Brown) (1736–1788). Браун выступил с большой уверенностью. По его собственному мнению, он первый поднял врачебное искусство до степени настоящей науки, которая скоро получит наименование "учения природы". На основании сего последнего, каждый человек обладает большей или меньшей степенью возбудительности. Здоровье зиждется на правильной степени возбуждения. Болезнь происходит или от избытка возбуждения (стения) или от недостатка возбуждения (астения). Задача врача состояла попросту в том, чтобы умерять слишком сильное и укреплять слишком слабое возбуждение. Поэтому все болезни, равно как и врачебные средства, были разделены на два соответствующих класса — "стенических" и "астенических". В страданиях, основанных на избытке возбуждения, употребляли средства, "оттягивающие раздражения", в следующей последовательности пo степени их действия: кровопускание, холод, рвота, слабительное, испарина. В страданиях, основанных на недостатке возбуждения, предписывались возбуждающие (стенические) средства, по степени их целительной силы: мясо, тепло, предупреждение рвоты, послабления, испарины посредством мясной пищи, пряностей, вина, движения; затем, при более сильной степени болезни, летучие возбудительные средства: мускус, летучие щелочи, камфора, эфир, опий². Хину прибавили лишь последователи Брауна. Знание строения и отправлений организма имело лишь второстепенное значение, так как все состояло в раздражении и в степени возбудимости. "Простота, —

— 49 —

— говорит Браун, — к которой приведена врачебная наука, так велика, что врач, подходя к постели больного, должен выяснить только три вещи. Во-первых, общая ли болезнь или местная; во-вторых, если болезнь общая, стеническая ли она или астеническая; в-третьих, в какой она степени возбуждения. Если он выяснил себе эти три пункта, то ему остается только установить лекарственные показания и план лечения, приводя таковой в исполнение посредством соответствующих средств"¹. Диагноз был делом второстепенным.

Вместе с Брауном возросла и основанная Шеллингом естественная философия (Naturphilosophie)² и высоко воспарилась над всяким низменным мышлением. Она обхватывала и объясняла все явления из абсолюта. О влиянии ее на медицину можно себе составить понятие, рассматривая следующие ее положения: "Рот жует, желудок переваривает, оба посредством одинакового действия растительности; разница в их проявлениях есть только отголосок их различных механизмов". — "Живая материя есть отпечаток или изображение абсолютной природы; с другой стороны, сама абсолютная природа есть абсолютная жизнь и первообраз организма". — "Жизнь есть причина; явление и существование суть ее суждения. Жизнь как причина бессмертна, потому что бессмертная причина есть жизнь". — "Жизнь есть бесконечное, болезнь — конечное, а излечение должно быть рассматриваемо как синтез (третья степень) обеих". — "Зараза есть магнетический момент динамического процесса, господствующего в организме". После изложения того, что сущность заключается в понятии магнита, "имеющего связь с тождественным полюсом", значится далее: "Только этим образом мы получаем истинную идею заразы и полное разъяснение процесса, так долго не признаваемого"³.

Одним из выдающихся натуральных философов был Генрих Стеффенс, "глубокий, богатый познаниями мыслитель"⁴. В журнале Окена "Isis" (1822, стр. 123) его даже сопоставляли с Аристотелем, Гумбольдтом, Гёте, Тревиранусом, Океном

— 50 —

и др. Он написал сочинение "Основы философского естествоведения для своих лекций". Берлин 1806 года. (Grundzüge der philosophischen Naturwissenschaft zum Behufe seiner Vorlesungen). Coчинение это было "источником, из которого черпал целый ряд натурально-философских книг", и давало следующее наставление на стр. 189–191: "Чувство есть тождественность внешнего колебания и внутреннего бытия, а следовательно тождественность нервной и мускульной системы. Единство внутреннего фактора и разность внешнего дает осязание; разность внутреннего и единство внешнего — ощущение тепла".

"Слух есть тождественность относительно неорганического в организации и ее внутреннего бытия, следовательно, тождественность нервной и костной системы".

"Голод есть внутреннее напряжение претворения в степени массы, в противоположность к внешней, поэтому и чувство голода в верхнем устье желудка".

И так далее, стр. 186: "Анимализация есть одно с созданием объекта. Проявление внутреннего есть впечатление. Нет анимализации без впечатления. Впечатление в степени универсальности есть чувство; впечатление в степени индивидуальности — сознание".

Стеффенс положил свою книгу "в Дельфийском храме высшей поэзии". И в действительности многие из этих людей вращались почти постоянно в облачных высях, а человек, об исследовании которого шло дело, оставался на земле. Но парящие в вышине блаженствовали в райском существовании. Они были выше всяких споров. "Истинная натуральная философия", говорить Стеффенс, "прекращает всякий спор мнений и гипотез против других мнений и гипотез и не может поэтому иметь противников". "Правдивое слово", — замечает по этому поводу рецензент¹. Истинная натуральная философия все знала г все объясняла: "Натуральная философия имеет первенство познания, потому что она есть познание познания или познание, возведенное в высшую степень"².

Достойна удивления была та определенность, с которой, не задумываясь,

— 51 —

объясняли каждое явление. "Магнетизм есть превращение кислорода и водорода в углерод и азот", — говорит Стеффенс на стр. 91; Шеллингу не было известно¹, что азот есть принцип электричества.

Вихрь естественной философии охватил головы наибольшего числа немецких ученых и выдающихся врачей. Немногие лишь избегали этого, как, например, Гуфеланд, А. фон Гумбольдт, Блуменбах, Тревиранус, Зоммеринг, Ведекинд.

Вообще не доставало плана, по которому надлежало работать. Хотя и были люди, сознавшие путь, на который должны были вступить медицинские вспомогательные науки, но они не умели проложить себе путь, потому что сами были заражены духом времени.

В своем учении о лихорадках и в своем физиологическом архиве Рейль неоднократно указывал на то, что на болезнь не следует смотреть, как на постороннее существо, но что она основана на измененной форме и на измененном смешении животной материи, так же как известные правила формы и смешения обусловливают здоровье. Болезнь была отклонением от нормальной формы и смешения, а следовательно анатомическим и химическим изменением.

В каком же положении находилась в то время физиологическая химия? К каким заключениям приходили при ее применении? Приведем только один пример из позднейшего уже 1810 года. В это время в "Анналах" Геккера² обсуждалась недавно вышедшая книга под заглавием "Подробное изложение и исследование самосожжигания". Рассказывали, что болезнь эта выражалась в том, что человеческий организм вдруг воспламенялся, причем горение сопровождалось огненными явлениями, так что от всего тела оставалось лишь больше пепла или угля, а в одном случае всего лишь одно жирное пятно³. В данном случае нас интересует только химическое объяснение этого явления, находящееся в указанном месте:

"1) Все тело сгоревшего было во всех клеточках пропитано

— 52 —

водородом, по крайней мере в таком количестве, что его хватило на первоначальное воспламенение и на поддержание огня".

"2) Одновременно находился избыток других горючих веществ, в особенности серы и фосфора".

"3) Тело, которое таким образом стало в высшей степени горючим, загорелось не от внешнего огня, а вследствие последовавшего внутри его электрического воспаления — электрическая искра проникла с большой скоростью в тело, наполненное воспламеняющейся материей".

Геккер присовокупляет к этому: "Действительно, эта теория самосожигания так удовлетворительна, как только возможно по нашим познаниям и согласно существующим недостаточно исследованным фактам".

А. фон Гумбольдт вместе с другими выступил против "материи болезней". "Материя болезни, собственно говоря, есть сама по себе вся оживленная материя, так как форма и смешение ее изменены, и нарушено равновесие элементов"¹. С применением этих учений были слишком нетерпеливы; желали уже пожинать только что посеянное. Последовавшее, благодаря Лавуазье, громадное развитие химии, в особенности же только что добытые познания о значении кислорода, побудили исследователей применить эти успехи и к медицине. Таким образом, по Гумбольдту (l. с.) недостаток и избыток кислорода могли быть ближайшей причиной болезни, потому что кислород соединяется с фосфором, серой, азотом, углеродом, водородом и производит кислоты, ослабляющие энергию нервов и таким образом косвенно нарушающие отправления отделительных органов". В том же самом знаменитом сочинении Гумбольдта, стоящем на высоте знаний того времени, можно также прочесть, что в графите содержится водород, и тому подобные взгляды. Хотя Гумбольдт выступал против "материи болезней " и "едких кислот", но он все-таки признавал, "что при золотухе играет роль кислота", и вместе с Галлером ставил вопрос, "щелочные ли или едкие соки раздражают мозговину при конвульсиях?"². Разумеется, было в высшей степени

— 53 —

заманчиво воспользоваться великими новейшими открытиями у постели больного. Вот как в середине XVIII столетия Галлер описывал кровь: "Кровь при поверхностном взгляде состоит из разных частей, свертывается, бывает тем краснее, чем лучше было питание животного; в слабом, голодном животном она желтовата. Примешенный иногда белок происходит в большинстве случаев от млечного сока".

В 1789 году, приблизительно тридцать лет спустя, знаменитый геттингенский профессор Блуменбах учил¹: "Кровь есть своеобразная жидкость известного то более, то менее густого цвета, которая при осязании клейка, тепла и должна быть причислена к тайнам природы, так как ее нельзя произвести искусственно". Здесь, следовательно, нельзя было усмотреть прогресса за это продолжительное время. В 1803 году уже учили²: "Кровь смешана из девяти частей: из пахучей материи, из волокнистой части, из белка, серы, студня, железа, щелочной соли, натра и, наконец, из воды... Основные составные части крови суть: водород, углерод, азот, основная часть соляной кислоты, фосфор, сера, кислород, известковая земля и железо".

Физиологическая химия сделала, следовательно, большие успехи, которые изумили всех и заставили полагать, что можно применить их на деле. Гарнет (Garnett) советовал при легочной чахотке щелочную соль, насыщенную серой, сернистую известь и древесный уголь. Ибо Kalium sulfurat. производит сернистый водород; водород соединяется с кислородом крови и воспалительное действие последнего парализовано. Буш восхвалял серу и сернисто-известковую печень при язвенной чахотке легких; от этого образовывался "удушливый газ" на изъязвленном легком, и разрушающее действие кислорода было прекращено. По примеру англичанина Беддоза (Beddoes) и на основании той же теории, Гиртаннер в Геттингене заставлял вдыхать при чахотке различные роды газов, азот, водород и пр. посредством особенного вдыхательного прибора (улучшенного прибора Менциза), который он

— 54 —

подробно описывает и изображает в журнале Гуфеланда¹. Другие предписывали Kali chloricum при цинге, сифилисе и нервной горячке, для того чтобы кислород этой соли развивался в животном организме. Щелочи рекомендовались при поносе, для того чтобы связывать "септические кислоты"; "углекислый поташ" предписывался при родильной горячке для нейтрализации "преобладающей кислоты" причины этой болезни. При диабете (сахарном мочеизнурении) преобладал кислород, "все жидкости тела насыщены кислородом"; отсюда хорошие действия животной диеты, молока, мяса, сероводорода, известковой воды.

Рейх считал кислород единственным верным средством против лихорадки, которая состояла из чрезмерного развития и накопления азота, водорода, углерода, серы и фосфора. Он был профессором медицинского факультета в Эрлангене и Берлине и выхвалял в газетах и в особой брошюре² секретное средство против лихорадки, которое он соглашался сообщать только за денежное вознаграждение. Средство это будто бы в скором времени, а часто и внезапно, прекращало лихорадку. Комиссия из четырех врачей производила опыты в берлинской "Шарите" и нашла это средство действительным во многих случаях. По воспоследовавшем заключении этой комиссии, король прусский пожаловал профессору за обнародование его секрета "пятьсот талеров ежегодной пенсии с освобождением от сборов гербового и по таксе"; в случае его смерти половина сего поступала его вдове³. Это сделалось известным до обнародования великого средства от лихорадки, которое ожидали с большим нетепением. Наконец, любознательность была удовлетворена осенью 1809 года. Замечательное средство от лихорадки состояло из серной и соляной кислоты; при случае годилась и селитряная кислота⁴.

Баумес (Baumes), а с ним Гиртаннер и др. построили систему. Наибольшее число болезней объяснялось и излечивалось химическим путем. Они происходили от избытка или недостатка кислорода, водорода, азота, фосфора. Поэтому существовали "кисло-

— 55 —

-родные" средства: сурьма, ртуть, железо, свинец, золото, серебро, хина, кислоты, камфора, эфир, винный спирт, наркотические средства; "водородные" средства: маслянистые вещества, жирное мясо, рыба; "азотные" средства: мясо и "дезоксигенизирующие" средства; наконец, "фосфористые" средства: рыба; фосфорнокислая известь, фосфорнокислый натр, фосфорная кислота.

Подобным же образом обращались и с электричеством. По Шеллингу, как уже сказано, кислород был "принципом электричества"; Юх (Juch) также совершенно определенно высказался за то, что кислород играет в этом главную роль; Эркслебен же нашел, что оно состояло из кислорода, водорода и теплоты. Лейвер полагал, что электричество составлено из водорода и кислорода и т. д.¹.

Эти различные поименованные мнения и системы, а также и другие, царствовали в конце прошедшего и в течение первых лет настоящего столетия в Германии почти одновременно. И хотя одна система вытесняла другую, но тем не менее в умах оставалось что-нибудь от каждой. Каждый выбирал что-нибудь наиболее соответствовавшее его понятиям. Многие переходили от одной системы к другой. Ведекинд², бывший прежде клиническим профессором в Майнце, изображает врача того времени: "Я знаю врача, который прежде придерживался разгорячительного и потогонного метода. Сколько Essentiae Аlехірhаrmасае, сколько Mixturas simplicis и compositae Stahlii он только прописывал ежедневно! При этом он очень любил кровопускание, и я не стану отрицать, что этим средством часто поправлял вред, произведенный его горячительными лекарствами, а посредством этих последних умерял вред от потери крови. Но триумвират, состоявший из Берхааве, Шталя (Stahl) и Фр. Гофмана приходил к концу; председателем врачей сделался Тиссо. Наш практик стал теперь пересаливать охладительный метод. Тамаринда, кремор-тартар, селитра, оксимель и ячная вода сделались его излюбленными средствами. Здоровым людям он советовал не курить табак, потому что Тиссо уверял, что все курящие должны умереть

— 56 —

во цвете лет от апоплексии. Когда Штоль (Stoll) добился авторитетности среди врачей, то на большинстве рецептов этого врача можно было прочитать рвотный винный камень и ипекакуану. Разумеется, в течение нескольких лет он был приверженцем клистиров по методе Кэмпфа. К. Л. Гофман был призван в то место, где практиковал этот врач. Привыкнув следовать за духом времени, последний вдался в крайность и относительно учения этого великого мыслителя о противогнилостных средствах. Как может человек, следящий за модой, вникнуть в дух писателя? Одним словом, наш врач не обращал внимания на течение болезненных процессов у своих больных, чтобы судить, насколько эти последние могут принести вред или пользу телу, но просто-напросто хотел лечить каждую болезнь противогнилостным средством. Несколько лет спустя достиг диктатуры в медицине Броун, и методизм сделался господствующей методой. Наш практикант называл теперь убийцами тех врачей, которые занимались исправлением недостатков в жидких частях или же способствовали удалению испорченных соков, так как допускать такие недостатки доказывало величайшее невежество. Его лечение было основано на 4-х технических терминах: стения, астения, стенические и астенические вещества. Он редко прописывал рецепты, на которых бы не встречались нефть, опий, эфирное масло, мускус или аммониак. Насколько он, во время своего поклонения Тиссо, был предубежден против вина, водки, мясной пищи, настолько же он превозносил теперь их целебные свойства. В настоящее время он снова переменил мнение, опять предписывает слабительное для облегчения местных недугов и стремится соединить все эти различные целебные средства. Поэтому он не желает более слыть за последователя Броуна, но имеет претензию называться эклектиком".

Учебники терапии, написанные для "учащихся и врачей", были так же пестры, как ландкарты. Онтология, идея, что болезнь есть постороннее, бесчинствующее в теле вещество, еще со времен Галена была в большом почете. Вследствие этого и преобладал "опорожняющий метод". Затем существовал целый ряд

— 57 —

следующих методов: возбуждающий, укрепляющий, послабляющий, успокаивающий — противодействующий (антагонистический) — восстановляющий (не следует смешивать с укрепляющим) — вяжущий, увеличивающий сцепление — послабляющий, уменьшающий сцепление — отвлекающий, слабительный, разрешающий, далее специфический, противозаразный, противогнилостный и антигастрический методы¹.

Лекарства приспособлялись к этим методам; таким образом, были подслащивающие, разжижающие, растворяющие, сгущающие, кровоочистительные, прохладительные, слабительные, и проч. лекарства. Обычая предписывать простые средства (Simplex) без примеси с другими не существовало.

Встречается еще взгляд, что рецепт должен состоять из основного (basis), вид придающего (constituens), вспомогательного (adjuvans), исправляющего (corrigens) и направляющего (dirigens). Составы из 8, 10 средств и более были делом вполне обычным. Существовали так называемые "магистральные формулы", сложные смеси, против известных болезней, составленные "авторитетами" и освященные "опытом". Такие смеси аптеки имели в запасе и никто не имел право переобразовывать по-своему такие же снадобья.

При скоротечных болезнях рецепты меняли часто — каждый день, при хронических — каждые 2–3 дня, что доказывают переданные в печати истории болезней. И какое невероятно большое количество лекарств вливали в больное тело! В этом отношении различные системы превосходили друг друга.

Например, тифозным больным сторонники Броуна, вместе с другими лекарствами, давали каждые ¹/₄ часа от 10-12 капель опия, пока больной не засыпал, затем прием удваивали и продолжали увеличивать, "пока, наконец, здоровье можно было поддержать менее сильными возбуждающими средствами". В "косвенной слабости" нужно было немедленно дать 150 капель опия, что соответствовало 0,70 грамм (11¹/₄ грана) чистого опия, и впоследствии необходимые приемы постоянно уменьшать впредь до достижения цели. При трудных родах, что обыкновенно приписывали "слабости", по

¹ Cf. Hufeland, System der prakt. Heilkunde. Jena 1818 u. andere.

— 58 —

мнению Броуна, роженицу следовало поддерживать вином, а если роды становились все труднее и продолжительнее, то опием. Эта школа считала опий (а впоследствии и хину) лучшим возбуждающим средством при болезнях, проистекающих от слабости. Были врачи, которые сами утверждали, что в течение года прописывали несколько фунтов чистого опия. "Тысячи больных, в числе которых были молодые люди, подававшие большие надежды, сделались жертвой яростных приверженцев опия", — говорил впоследствии Гуфеланд¹.

Подобные же результаты дал "антифлогистический метод", пущенный в ход многими врачами при "воспалениях" и "воспалительных лихорадках". Кровопускание, селитра, каломель в больших приемах до расшатывания зубов и "сильного" слюнотечения, были матадорами антифлогистики, которой очень часто служил подспорьем опорожняющий метод, рвотные и слабительные средства. Многие врачи так же мало заботились о местном поражении при "слабости"; в таких случаях предписывали просто железо, хину и целый ряд других горьких средств. Немного найдется таких болезней, о которых можно было бы сказать, что те врачи не приносили в них вреда.

Патологическая анатомия мало разрабатывалась в Германии. Последователи Броуна не пользовались результатами этой последней для своей терапии. Те же из других, которые опирались на результаты вскрытия мертвых тел, руководились самыми грубыми понятиями. Если в органах находили "застой крови" или даже "антонов огонь", то назначение кровопускания и других антифлогистических было обеспечено. "Накопление" желчи и "испорченных" соков и слизей служило показанием к применению опорожняющего метода. Экссудаты (выпоты) требовали отвлечения и проч.

Хорошо ли чувствовали себя врачи при подобном состоянии медицины? Большинство из них, кажется, было довольно собой. Между тем, появились энергичные критики, которые, тем не менее, лечили не лучше остальных. Так, напр., Маркус Герц 1795 (в журнале Гуфеланда), Гиртаннер 1798², Ведекинд

— 59 —

1812 (l. c.), Кивер 1819¹ и другие. Гиртаннер, который распространением системы Броуна и химических теорий довершил неясность, восклицает (l. c.): "Так как медицина не имеет никаких твердых принципов, так как в ней ничто еще не выработано и она имеет мало основанных на опыте точных и достоверных данных, то каждый врач имеет право руководиться только своим собственным мнением. Когда нет речи о знании, а все только имеют мнение, то все мнения стоят одно другого. В непроницаемой египетской тьме невежества, в которой ощупью бродят врачи, не видно ни малейшего проблеска света, при помощи которого они могли бы ориентироваться. Я не забочусь о том, что кто-нибудь сочтет за оскорбление все сказанное мной. Я имею намерение не оскорблять, а высказывать истину. Если кто-нибудь из практикующих врачей недоволен тем, что я говорил, то пусть обратится к своей совести и проверит, много ли он имеет точных медицинских сведений. Кто будет в состоянии указать мне достоверность в медицине, пусть первый бросит в меня камень!".

Но и сами эти критики не видели более глубоких оснований этой путаницы. Врачи не умели наблюдать. Вместо того, чтобы собирать фактические и только фактические данные и выводить заключения только на основании этих последних, они брали отдельные наблюдения, делали сравнения, создавали теории и подчиняли им все случаи. В довершение всего натуральная философия снабдила этих умозрителей крыльями, на которых они, отрешившись от действительности, воспарили в горние выси.

К тому же у большинства врачей стремление к познаниям сильно ослабело. Этот факт часто вызывал жалобы. Проф. Бальдингер высказывал сожаление, что не только многие врачи, но и многие профессора проявляют мало стремления к науке. "Я знаю одного профессора медицины, который не допускает в своей библиотеке более 19 книг. Если ему посвящают 20-ю и присылают бесплатно в переплете под мрамор, он немедленно продает ее библиотеке своего университета"². Конечно, не было недостатка в университетах; в конце истекшего и в

— 60 —

первое десятилетие настоящего столетия насчитывалось более 40 университетов с немецким языком, из которых однако только часть имела для изучения медицины клинические учебные заведения.

Товарищеские отношения врачей соответствовали степени познания. "Яростный дух партий, — писал проф. Розе в 1803 г.¹, — овладел многими умами и угрожает достигнуть самых широких размеров. Врачи разделяются на секты, между которыми вследствие сильных и часто необоснованных противоречий развивается такое страшное озлобление, что они не признают друг в друге ничего хорошего. Фанатизм и страсть к преследованию все чаще и чаще встречаются среди врачей, которые в этом отношении отличаются от прежних озлобленных религиозных сект только тем, что, к счастью, они слишком слабы, чтобы вооружить огнем и мечом весь мир против своих противников. Если бы дух времени допустил у нас, как у азиатов, свыше откровенную врачебную науку, то без сомнения появилось бы католическое и протестантское вероисповедание с папой и гласным пастором во главе.

Чем менее уверенности чувствует врач в своем искусстве, тем громче раздается крик о помощи к государству против знахарей и шарлатанов.

То же самое было в те времена. Между тем Ведекинд (l. с. S. 38) , описывая один диспут врачей, защищавших господствовавшее в то время мнение, заставляет воскликнуть одного из них: "Ученый врач погибает, если правительство всеми средствами не поддержит его". Печальное состояние этой "науки" тем не менее объясняет нам последующую ожесточенную борьбу.

Труд Ганемана в области врачебной науки

Каким образом учился Ганеман врачебному искусству? Нельзя доказать, чтоб какой-нибудь врач имел на него особое влияние и дал ему известное направление; он сам, впрочем, говорит с большим уважением о Кварине (Quarin). "Ему я обязан тем, — писал он в 1791 году, — что во мне может быть названо врачом". Однако кажется, что чувство должной

— 61 —

признательности за большое предпочтение, которое ему оказывал Кварин (см. ниже), было не без влияния на это заявление. Барон (Freiherr) Кварин, родившийся в 1733 году, был лейб-медиком Марии-Терезы и императора Иосифа; он был шесть раз ректором Венского университета. Он умер в 1812 году от "изнеможения сил". Врачебные его способности, кажется, не везде встречали одобрение врачей¹. Существуют различные его сочинения, которые заслуживали бы большего изучения для разрешения любопытного вопроса о том, насколько влияние Кварина могло простираться на Ганемана². Что Кварин до своей смерти (1812) был приверженцем кровопускания, это кажется верно.

Первое более обширное медицинское сочинение Ганемана вышло в 1784 году: "Руководство основательно налечивать старые недуги и гнилые язвы и пр." (Anleitung alte Schäden und faule Geshwüre gründlich zu heilen etc). Здесь преимущественно идет речь о старых язвах на ногах и фистулах. "Большая часть врачей, — говорит Ганеман в предисловии, — нисколько об этом не заботится и предоставляет это цирюльнику, пастуху и палачу, и притом наверно более вследствие незнания, чем вследствие отвращения. Слава произведенного подобного рода героического излечения в значительной степени превышает запах гнилого гноя". Способ применявшийся дюжинными врачами и хирургами состоял преимущественно из "очищения крови", кровопускания,

— 62 —

банок, потения, слабительного. Главными наружными средствами были свинцовые препараты, в особенности свинцовая мазь и пластыри. Вера в авторитеты по-видимому не коснулась Ганемана и в то время, когда он был молодым врачом. "Старые бабы, палач, ветеринар, пастух и смерть — вот кто обыкновенно оканчивал подобный способ лечения. При всем том честолюбие мне не препятствует сознаться, что в большинстве случаев ветеринары были счастливее, то есть искуснее в лечении старых ран, чем самый методичный профессор и член всех академий. Пусть не кричат, что это просто эмпиризм; я желал бы обладать их ремесленными приемами, основанными на опыте, который, конечно, часто приобретается ими при пользовании животных, и который я охотно обменял бы на разные медицинские фолианты, если бы их можно было за это купить. Но я с другой стороны далек от мысли выводить из этого для себя общие руководящие правила и подчинять неразумной пачкотне очищенную теорию врачебной науки, основанную на опытах знаменитых и правдивых людей. Границы обоих мне известны". Он уже в то время сожалел о недостатке принципа для нахождения врачебных сил. "Но верно только то, — и это должно было бы вызвать нашу скромность, — что почти все наши знания о врачебных силах, как простых, естественных, так и искусственных продуктов, в большинстве случаев ведут свое происхождение от грубого и неотесанного применения их простым человеком, и что основательный врач часто извлекает последствия из действия так называемых домашних средств, которые для него бесценны, а значения которых низводит его к истинной природе, к вящему ликованию его больных. Я удерживаюсь от доказательств сего". На страницах 143 и 180 он рассказывает о мероприятиях пастухов и шарлатанов, которые были вполне разумны и сопровождались хорошими результатами.

При изучении этого сочинения, во многих местах видна самостоятельность Ганемана во врачебном мышлении. Конечно, он еще сидел в старом. По отношению к женщинам в климактерическом возрасте он советует кровопускание, а также при лихорадках в известных случаях и с осторожностью (стр. 79), но порицает обычную чрезмерность кровопусканий и

— 63 —

хвалит действие хины при лихорадках "даже в сильных случаях" (стр. 69). Он был большим врагом кофе (стр. 78), но зато тем настоятельнее стоял за движение и за возможно большее пользование свежим воздухом, равно как за целительные последствия перемены климата и пребывания у моря; всё это вещи, которые можно было весьма редко и скудно найти в тогдашних медицинских сочинениях.

"После питания движение есть необходимейшая потребность, животной машины, посредством которого заводится ее часовой механизм. Не следовало бы приговаривать эти нежные существа к рабочему столику или к туалету, к картам, к скучным визитам и к праздному чтению книг, вследствие чего они превращаются в желтеющие погребальные растения. Только лишь движение и здоровый воздух гонят всякий сок нашего тела в определенное для него место, заставляют органы отделения выделять определенные для них жидкости, дают мускулам силу, окрашивают кровь в наикраснейший цвет, утончают (по тогдашним физиологическим понятиям) соки для проникания с легкостью в тончайшие волосяные трубочки, усиливают биение сердца влекут за собою настоящее здоровое пищеварение и всего лучше приглашают к отдыху и ко сну, составляющим время подкрепления и создания новых жизненных сил" (стр. 76).

"Питательная диета, здоровый воздух и движение вместе с более светлым настроением — вот передовые положения, применение и силу которых каждый в состоянии усмотреть. Подходящее к организму питание, не свыше достаточного количества, одно уже производит здоровое пищеварение и лучше всяких очистительных средств выводит излишек неподобающих жидкостей через отверстия тела; каждый движимый член способствует более сильному кровообращению и более совершенному восприятию готовых питательных соков; нет здоровья без движения".

"Где то средство, которое приятнее и вернее чистого воздуха уничтожало бы гнилостное бродило, существующее в наших кровеносных сосудах и всегда расположенное к уничтожению нашего организма. С каждым движением мы втягиваем в наши легкие целую массу воздуха; чистейшая его эфирная часть, причина теплоты нашего тела, переходит через выдыхательные

— 64 —

сосуды бесчисленных жил этого внутреннего органа в кровяную массу и выделяет вредный, испорченный воздух, тот воздух, который мы выдыхаем. Лишь на чистом вольном воздухе мы ощущаем подкрепление от вдыхания; в тюрьмах же и в мрачных наполненных живыми существами жилищах мы ослабеваем, теряем сознание и умираем, если воздух очень испорчен от слишком большого дыхания, и даже в течении нескольких часов. Эта разница вдыхаемого воздуха принуждает нас уже с первого взгляда к признанию, что нельзя ожидать жизни и здоровья без чистого воздуха" и пр. и пр. (стр. 94 и послед.).

Далее он говорит об образе жизни, о занятиях, о распределении дня, о жилище, сжато, метко, убедительно. Как редко принималась в то время гигиена в соображении в терапевтическом сочинении! Сколько писалось терапий, в которых ни одним словом не упоминалось о гигиене! Слово "гигиена" в нынешнем ее значении и не встречалось еще. Ухода за здоровьем и не существовало. Возьмите журнал Гуфеланда, который был основан одиннадцать лет спустя, и в котором писали самые известные практики, и вам до 1830 года придется делать выборки из десятков лет, несмотря на то, что речь идет о гораздо более позднем времени, для того чтобы собрать столько меткого о гигиене, сколько разъяснено Ганеманом только в его сочинении об одной наружной болезни на 192 маленьких страницах в восьмую долю листа. Еще в 1828 году один противник Ганемана делает аллопатам упрек, что они в противность ему так мало и так редко заботятся об этих важных предметах. Изъятия были весьма скудны, например, Гуфеланд, как о том свидетельствует его макробиотика, вышедшая двенадцать лет спустя в 1796 году; хотя из пренебрежения, в котором диета и уход за здоровьем находились в его журнале, явствует, что он не вполне усвоил себе важность этого предмета. Диету Ганеман предписываете совершенно точно (стр. 98 и след.), равно как и температуру, свойство и положение жилой комнаты и спальни, возобновление в них воздуха и пр.

"Увеселение необходимо; отшельнические, принудительные работы и движение я не позволяю. Поэтому я стараюсь привести своих больных по возможности в беззаботное, безмятежное со-

— 65 —

-стояние духа, и через это одно, как мне кажется, уничтожается разгрызающее трение (zernagende Frifizion), которое в нашем организме имеют друг на друга разум и тело".

"Переменное, приятное общество, иногда в соединении с музыкой, пожалуй самое целесообразное средство для прояснения человеческой души, которая не превратилась еще в бесчувственный комок; да если бы таковые и были среди наших больных, то их к этому надо приучать, как ребенка к целительному напитку. Пусть он приучается к этому, жертвуя для себя даже другими выгодами, до тех пор, пока он не войдет во вкус в особенности, если с этим могут быть сопряжены нравственность, умеренность и движение. Каким иным образом исчезает печаль и возвышается наш дух до надежды жизни, если не под влиянием радостного напора одинаково настроенных умов, сбрасывающих иногда бремя жизни, для того чтобы осыпать друг друга цветами".

"От движения, вольного воздуха и развеселения нельзя отделить самую строгую чистоту в одеянии и в прочем образе жизни. Она есть приправа всякого жизненного порядка и без нее мы с отвращением находимся и перед лакомым кусочком, и в шелку".

На стр. 108-126 Ганеман подробно пишет и дает точные предписания относительно применения холодной воды, которое, несмотря на старания Гана (ум. в 1773 году), было в большом забросе и методическим применением которого никак не могли еще вдохновиться.

"Если бы существовало какое-нибудь всеобщее пользительное лекарство, то это была бы вода". Температура, продолжительность, время дня для ее употребления точно обозначены.

"Я никогда не мог перестать удивляться, как это наши величайшие врачи, предписывая укрепляющее лечение, могли так пренебрегать назначением холодного купанья. Суть их предписаний сводится к употреблению полуванн или полных ванн утром или же и вечером. О степени свежести, о точной продолжительности ванны и о других необходимых назначениях ни слова. Всякое удивление относительно вреда, так часто причиняемого холодными ваннами здоровью, немедленно отпадает

— 66 —

при соображении, сколько могло произойти нецелесообразных применений холодной воды, вследствие подобных искалеченных, мимоходом в трех словах сделанных распоряжений".

"Героически соблюдая неопределенные предписания, для того, чтобы послужить на славу сих великих мужей, истощенный хиляк опускался на целые часы в снеговую воду, откуда его вытаскивали без чувств, окоченелого от судорог, разбитого параличом или простуженного до степени гнилой горячки, часто же и мертвым. Если неразумное дитя вскрыло себе жилы, то можно ли это поставить в вину благотворному железу и не следует ли винить в этом нерадение его надзирателей и законодателей. При определении правил употребления сильных целебных средств нельзя быть достаточно точным и обстоятельным, тем более, что в невнимательном исполнении недостатка тем не менее никогда не будет".

"Эта неопределенность доставила холодной воде столько врагов что можно встретить огромное число людей, которые смотрят на холодные ванны, как на крайний предел лекарственного живодерства, и боятся их пуще смерти. Но поддонки врачей, болтающих вслед за другими, опозорили холодные ванны до крайних пределов, благодаря бессмысленным применениям таких неопределенных предписаний наших гиппократов". Следует описание того, какие непонятные предписания делали врачи. Ганеман дает точные указания относительно того, что следует соблюдать в ванне, относительно растирания и пр., и относительно того, что следует делать после ванны.

Когда Ганеман считал себя в чем-нибудь убежденным, то он выступал самым определенным образом, и не легко было его разубедить в подобном случае. "Я, — говорит он в конце этой главы, — имею перед собой самый отборный и многочисленный опыт и требую в этом отношении неограниченного доверия".

Лекарственное пользование язв было следующее. Внутрь он в подходящих случаях давал древесные напитки, следовательно, сборы (стр. 86), но давал лекарства также и отдельно, но в сильных дозах. Употребительные свинцовые пластыри и свинцовую мазь он совершенно изгнал. Как перевязочные средства

— 67 —

он употреблял винный спирт (стр. 44), сулему (стр. 40, 44, 153, 171), адский камень (стр. 148), мышьяковистый водород, последний в растворе 1:30000¹ (стр. 147, 181), и перувианский бальзам² (стр. 149); конечно, каждое средство отдельно и в определенно указанных случаях.

Там, где было нужно, он советовал действовать энергично. На стр. 44 он рассказывает о костоеде плюсневой кости большого пальца с находящимися под ней фистулами и жидким гноем. "Меня позвали. Я расширил рану, перевязывал ее несколько дней дигестивом (перувианский или копайский бальзам, стертый с 2-3 частями яичного желтка), выскоблил кость дочиста, отделив испорченное, перевязывал ее винным спиртом и наблюдал за успехом". Позднее он поочередно прикладывал перевязки из сулемованной воды и дигестива. Внутрь он давал укрепляющие лекарства, и исцеление постепенно подвигалось вперед. Выскабливание кариозной кости выставляется ныне, как приобретение новейшего времени. Во всяком случае, своим пользованием ран и язв Ганеман доказывает, что он выдавался также как хирург, и был головою выше массы своих современников, и что он имел право сказать в конце:

"На меня не будут в претензии за то, что я настаиваю на таком общеприменимом лечении старых, злокачественных язв, и что я, хотя и с ограничением, предпочитаю его всем другим; на моей стороне самый отборный, накопившийся опыт. Тот, кто имел случай произвести столько наблюдений в этом случае, как я, тот, кто так стремится к благополучию своих ближних, как я это в себе чувствую, кто так ненавидит предрассудки и предпочтения к старому или новому или вообще к славе какого-нибудь великого имени и так усердно старается сам думать и действовать, как я это в себе ощущаю, тот, как мне сдается, не легко может напасть на другое и лучшее пользование старых язв, а следовательно может вместе со мною увидать превосходные успехи своего прилежания, наивысшую из наград, которую может ожидать добросовестный врач,

— 68 —

успехи которые мне почти никогда не изменяют, тогда как при ином пользовании они почти всегда исчезали". Бальдингер, профессор в Вене, Геттингене и Марбурге, учитель Блуменбаха, Меккеля-младшего, Рейля и др., следующим образом отзывается о книге Ганемана¹: "Автор весьма основательно и верно разработал свой предмет. Он показывает, как извращен был существовавший до сих пор обыкновенный способ лечения, и преподает вместо него лучший. Книга написана так основательно, так практично, что нельзя достаточно желать, чтобы ее почаще читали".

Не менее благоприятный прием встретило его сочинение: "Преподавание для хирургов о венерических болезнях" ("Unterricht für Wundärzte über die venerischen Krankheiten"), вышедшее в 1789 году. Вот мнения современных врачей.

Бальдингер²: "Изложение основательно и ясно...". Непосредственно за тем разбирается сочинение одинакового содержания, автором которого был профессор Фритце в Берлине: "И эта книга содержит в себе много хорошего, как и предыдущая. Оба автора сами думали и писали не только основательно, но легко, понятно и ясно".

Курт Шпренгель дает следующий отзыв³: "Идеи Гунтера легли в основу теоретической части весьма хорошего сочинения Самуила Ганемана. В нем он рекомендовал свою растворимую ртуть, нежный, превосходный препарат, великолепная польза которого впоследствии оказалась на практике. Первый из более значительных писателей, который рекомендовал это средство, как особенно превосходное, был Иог. Фр. Фритце, профессор в Берлине, в хорошем, но мало нового содержащем сочинении⁴, которое однако, благодаря переводам, было одобрено заграницей".

Другой рецензент пишет⁵: "Из этой выдержки читатели видят, что сочинение это ни в каком случае не принадлежит

— 69 —

к обыденным, но написано с необычайно большим знанием дела, обдуманно и на основании собственного размышления.. Предлагаемые в нем особые методы лечения и высказанные основные принципы заслуживают исследования и внимания".

В "Медик.-хир. газете"¹ можно было прочесть: "Но книга эта есть не только работа человека с головой и ученостью, но вместе с тем написана с такой афористической краткостью, для которой только ученый врач найдет объяснения у Гунтера. Шведиаура, Андре и др. Это книга для академических лекций, хотя автор и не предназначал ее для этого" и т. д.

В скором времени вышла книга А. Р. Феттера о сифилисе: "Новый способ лечения всех венерических болезней по Гунтеру, Гиртаннеру и Ганеману"² (A. R. Vetter, Neue Curart aller venerischen Krankheiten nach Hunter, Girtanner und Hahnemann).

О его переводе Materia medicae Куллена "Медико-xир. газ." пишет: "Несмотря на неясность изложения в подлиннике, господин Ганеман сделал перевод особенно тщательно... Примечания господина переводчика в большинстве случаев весьма поучительны и он возвысил значение этого важного сочинения своими там и сям разъяснениями исправлениями".

Приемы и способы, как прежде пользовали душевнобольных, известны всякому врачу (и для этого нам даже нет надобности возвращаться к временам Ганемана). К возбужденным и строптивым больным врачи относились, как к диким зверям; в них хотели возбудить боязнь, страх, ужас. Телесные наказания, лечение рвотой были обыденным явлением. Беснующихся прикрепляли ремнями к горизонтальной доске, которая вращалась с большого скоростью вокруг вертикальной оси, сажали на так называемый табурет и т. д. "Вследствие этого дом умалишенных пользовавшийся репутацией хорошо устроенного дома, был до известной степени похож на застенок", — говорит Вестфаль⁴.

Такое же обращение ввел Эрнест Горн в переданном ему в 1806 году отделении берлинской "Шарите" для умалишен-

— 70 —

-ных, бывшем в то время самым большим учреждением для умалишенных в Пруссии. Он кроме того изобрел "закрытый мешок", в который завязывали помешанных, и в котором они, по словам Вестфаля, должны были оставаться лежать там, где их положили. "Боишься сознаться, — говорит Вестфаль в 1880 г., — какой небольшой промежуток отделяет то время, когда воскресным посетителям госпиталей и больниц показывали умалишенных в виде забавы и дразнили их для увеселения посетителей".

Так как обращение с помешанными тесно связано с состоянием культуры, то для иллюстрации степени тогдашнего гуманного развития врачей пусть здесь найдут себе место несколько замечаний из "Медицинской библиотеки" знаменитого геттингенского профессора И. Фр. Блуменбаха. Дело идет о судебно-медицинском сочинении, в котором рассказывается, что в Бадене одного отцеубийцу нельзя было привести к сознанию, вследствие отмены пытки. Затем рецензент говорит¹ (в 1789 году): "Самый невинный и вместе с тем самый действительный род пытки, который можно было бы не задумываясь сохранить, по нашему мнению, состоял бы в том, чтобы нанести подсудимому повреждение настолько, чтобы вызвать в нем небольшую травматическую лихорадку (от ран), при наступлении которой его следовало бы еще раз по крайней мере напугать. Малодушие, растерянность души при лихорадке от ран, весьма легко доводят до сознания самого закоренелого злодея. В делах уголовного судопроизводства мы несколько раз встречали, что люди, храбро выдержавшие первую, суровую степень пытки, через несколько дней, лежа в лихорадке от ран, когда они снова должны были быть подвергнуты истязаниям, в унынии и отчаянии признавались во всем".

Основная точка зрения Ганемана в душевных болезнях была следующая: "Я никогда не позволяю наказывать сумасшедшего ударами или другими болезненными телесными наказаниями, так как за неумышленность наказания не существует, и потому что эти больные заслуживают только сожаления, и от такого сурового обращения постоянно становится хуже и вряд ли

— 71 —

когда-нибудь исправляются"¹. Таким образом он пользовал и вылечил в 1702 г. помешавшегося тайного канцелярского секретаря Клоккенбринга из Ганновера, известного писателя. После полного выздоровления от умопомешательства, этот несчастный показывал своему спасителю "часто со слезами остатки мозолей от веревок, которые прежние его сидельцы употребляли для того, чтобы сдерживать его в границах".

И тут, следовательно, Ганеман шел впереди. Что он сначала применял кровопускание, это естественно; но при этом мы находим, что он действует очень осторожно, и что уже в 1784 году, как сказано, он борется против чрезмерных кровоизвлечений. В 1832 году в письме к М. Мюллеру² Ганеман пишет, что он уже более тридцати лет бросил кровопускания, рвотные и слабительные средства. Но в 1797 году он еще применял кровоизвлечения, как это явствует из одной статьи в журнале Гуфеланда, а в 1800 году он во всяком случае еще не был безусловным его противником. "В стенических острых недугах кровопускание и возможно большее удаление всякого рода возбуждений производят гораздо большее действие, чем водянистые напитки"³.

О способах пользования тифозных и нервных горячек, применявшихся в то время, сделаны некоторые указания уже выше. Послушаем именно насчет этого одного из самых великих врачей того времени, И. П. Франка, который говорит о сем в своем сочинении "De curandis hominum morbis", оконченном в 1821 году⁴. "При этом важно быть осторожным в извлечении крови", но "воспалительная нервная горячка" дело иное. "Если удалось низвести болезнь посредством венесекции (кровопускания) и пр. до степени простой нервной горячки и т. д.". "При гастрической нервной горячке следует прописывать рвотные средства, так как иначе в конце болезни является упорный понос...". "Да! Иногда помогает также позднейшее применение рвотного". Затем следует глава: "Лечение симптомов".

— 72 —

Против каждого отдельного симптома другое средство! Против поноса: "Хина, красное вино, корица, коломбо, Contre-perna, катеху, квасцы, свежее молоко, терияк (варево, состоящее из 40–60 средств, содержащее в себе на 30,0 жидкости 0,25 опия) и диоскоридум, — per os или per anum". Против сильных болей в животе, вследствие действительного воспаления — общее и местное, хотя бы поздно предписанное кровопускание, далее шпанская мушка, полуванны, смягчительные припарки, болеутолительные средства, повторные клистиры". При задержании кала в кишечнике: тамаринда, ревень, хина. Против "спазмодических" мозговых страданий: вино и опий, против "конгестивных" — "пиявки и банки к вискам, затылку или за уши". "Против обильных, чисто симптоматических кровотечений: хина и квасцы, наружно и внутрь, минеральные кислоты с холодной водой, компрессы из снега и льда, но иногда также вино и опий". Представьте же себе врача, сидящего над книгой этого перворазрядного авторитета, которая в 1832 г. была переведена с предисловием Гуфеланда, где он отзывается о ней с самой лучшей стороны. Какие предписания делались на основании этого сочинения!

О лечении тифозной лихорадки Ганеманом в 1790 г., следовательно за 30–40 лет раньше, мы узнаем следующее¹: "При нервных лихорадках (проявления которых Ганеман описывает подробно) антифлогистические (противовоспалительные) средства — прохладительные, слабительные соли, водянистые напитки, кровопускание — все это яд. Рвотные средства и нарывные пластыри вредны. Хинная корка и крепкое вино в большом количестве почти всегда оказывали благотворное действие, если я вовремя был позван к больному".

Кроме телесного и душевного покоя, он советует как можно чаще освежать воздух. На странице 126-й он повторяет, что при нервных лихорадках он считает хину и вино "единственными главными средствами", а на странице 267-й он говорит еще раз о быстродействующем целительном свойстве хины в больших дозах с вином и восстает против

— 73 —

рекомендуемого в числе других средств и обыкновенно употребляемого опия. Броун с его методом лечения, напоминающим ганемановский, в то время еще не был известен в Германии. Гуфеланд упоминает¹, что в 1792 г. "ни он сам, а может быть и ни один человек в Германии не видел ни одного из сочинений Броуна".

Относительно чесотки Ганеман стал на очень "передовую" точку зрения, которую он совершенно изменил лет 30 спустя. Несмотря на одни намеки старых писателей, Бономо в Ливорно уже в 1683 г. верно описал чесоточного клеща, почему Вихман² совершенно справедливо называет его основателем теории чесотки. Бономо признавался, что мысль об этом открытии подали ему бедные женщины и рабы в Ливорно, которые вытаскивали друг у друга клещей иглами. Между тем, на учение о паразитах почти совсем не обращали внимания до тех пор, пока Линней в 1757 г. (Exanthemata viva) и вышеупомянутый Вихман в 1786 г. не напомнили о нем. Вихман в своем сочинении стоит уже вполне на современной нам точке зрения. В Англии уже все лечили чесотку как "живую сыпь"; во Франции медицинский факультет предостерегал еще против наружных средств, употребляемых там в народе против этой болезни³.

Почти то же самое было и в Германии. Вихмана недослушали. Преобладал взгляд, что клещ есть продукт, а не причина чесотки. Таким образом Иог. Як. Бернгард⁴ принимал клеща в чесотке и "микроскопических животных в других заразительных болезнях" не за самую заразу, но считал их существенной составною частью заразной материи, "как животные в семени и в оспенной лимфе". Подобные животные могут появится и без всякого заражения, как это доказывает, например, вшивая болезнь.

— 74 —

Фридрих Ян в 1817 г. энергично оспаривает паразитарную теорию чесотки¹. Он возражает против "неопровержимых чесоточных метастазов (переносов)" и многого другого, и наконец говорит: "Следовательно, мы можем призвать всю эту теорию неосновательной".

Франк в своей книге "De curandis hominum morbis", оконченной в 1821 г., является положительным защитником "живой причины" (causa viva); в начале он советует убивать чесоточного клеща, но при продолжительной чесотке считает очень опасным "неосторожное подавление". Он различает 13 родов "симптоматических чесоток", как-то: скорбутную, гипохондрическую, критическую, полнокровную и проч., между ними встречается также чесотка новобрачных ("P. neogamorum").

Фердинанд Ян, талантливый ученик Гейзингера и Шёнлейна, последователь натуральной школы, в 1828 г. придерживался следующего взгляда²: "Хронические сыпи в большинстве случаев являются наружными проявлениями дискразии, пустившей глубокие корни внутри организма... Чесотка без накожной сыпи развивает сильнее свои корни, лежащие внутри организма, так что образуются явления, известные под названием чесоточных метастазов". В противоположность такого рода взглядам не нужно забывать, что в то время чесоточные сыпи с густо усеянными гнойными пузырями на теле и распространенными изъязвлениями кожи встречались очень часто.

Аутенрит, как известно, ученик Франка, пишет под заглавием: "Последовательные болезни, следующие за согнанной чесоткой", в 1808 г.³:

"Самым ужасным и в нашей местности всего более распространенным источником хронических болезней у взрослых является парша или чесоточные сыпи, дурно залеченные серной мазью или вообще жирными наружными средствами. Я так часто видел здесь несчастье, происходящее от этого в парше низ-

— 75 —

-ших классов и у лиц, ведущих сидячий образ жизни, и я вижу это несчастье ежедневно в таком разнообразном и грустном виде, что я ни минуты не задумываюсь громко объявить это предметом, достойным внимания каждого врача и даже каждого начальства, которое хотя несколько заботится о санитарном состоянии подведомственных ему лиц".

Последствиями "замазанной чесотки" Аутенрит называет в указанном сочинении "ножные язвы — легочную чахотку — род истерической бледной немочи — былую опухоль колена — водянку суставов — темную воду (амавроз) с потемнением роговой оболочки — зеленое бельмо (глаукома) с темною водою — помешательство — паралич — удар — искривленную шею" и пр.

Но несмотря на это, Аутенрит защищал теорию паразитов в необычных для его времени размерах. Тогда держались того мнения, что клещ есть вместе с тем носитель яда, который не следует "замазывать" с поверхности вовнутрь тела, и что с другой стороны чесотка может быть произведением внутренней болезни, бросившейся на кожу.

Гуфеланд подтверждает это¹: "Но чесотка может появиться как произведение внутренних болезней — scabies sporia. Хотя тут она является лишь под видом другой болезни, но тем не менее она и тут может в конце концов развить заразу, и таким образом сделаться заразительной. Сюда принадлежит чесотка сифилитическая, золотушная, ломотная и цинготная, а также и критическая — род чесоточной сыпи, при которой и посредством которой происходит критическое разрешение как острых, так и хронических болезней... Найденные в прыщах клещи составляют не причину, а действие чесотки, паразиты чесотки... Но при этом (при пользовании) встречаются различные трудности и важные соображения, а именно: применяя лишь местные специфические лекарства к коже, можно подавить болезненную деятельность кожи, но сама зараза, которая уже глубже проникла, не разрушается, последствием чего бывает, что или чесотка постоянно появляется вновь, или, что еще

— 76 —

хуже, бросается на внутренние части и часто производить весьма опасные и упорные переносы болезней. Так, могут явиться: легочная чахотка — лeгочная чесотка — водянка, желудочный судороги — желудочная чесотка — падучая болезнь и всякого рода нервные болезни. Это делается еще более опасным, когда чесотка является в соединении с другой болезнью или произведением или кризисом другой болезни".

В 1835 г. начитанный Рау¹ мог еще писать: "Выставленное недавно известным писателем (Крюгер – Ганзен?) положение, что от быстро подавленной чесотки нечего опасаться вредных последствий, опровергается столь многочисленными наблюдениями, что было бы бесполезно выступать с опровержением".

При этом надо припомнить, что в то время имели очень недостаточную диагностику накожных болезней, что scabies, eczema, impetigo, prurigo и пр. не различались друг от друга, а принимались за различные степени одной и той же болезни.

Был ли Ганеману известен чесоточный клещ? И в какое время он узнал про него? При переводе "Врачебного искусства" Монро в 1791 году, Ганеман пишет в одном примечании (п. 49): "Если больного, недавно заразившегося чесоткой, заставлять ежедневно мыться по несколько раз водой, хорошо насыщенной воздухом серной печени, а также опускать в эту воду его белье, то недуг исчезает в течении нескольких дней и не возвратится без нового заражения. Не должен ли он был бы вернуться, если бы в основе была острота соков? Я очень часто делал это наблюдение и предполагаю вместе с другими, что причиной болезни является живая материя. Все насекомые (к которым, как известно, причисляли в то время и чесоточного клеща) и черви убиваются серной печенью". Позднее он в том же сочинении настаивает в одном примечании еще раз (п. 441) на том, что чесотка есть "живая сыпь".

В 1795 году в "Медицинской библиотеке" Блуменбаха² читали статью Ганемана "О накожной сыпи, crusta lactea". Сочи-

— 77 —

-нение это выходило не в определенные сроки. В этом томе находятся работы, написанные еще в 1793 году. Ганеман не обозначил своей статьи числом, так что в точности нельзя определить времени, когда он ее написал. Но он в ней рассказывает, что во время описываемых мер он находился в деревне. С 1794 по 1796 года он пребывал в Пирмонте в Брауншвейге; с 1792 по 1794 года он жил близи Готы. Следовательно нижеследующее наблюдение относится к этому последнему периоду времени. В деревне (вероятно Мольшлебене), "в которой дети мои пользовались полным здоровьем", у многих детей были молочные струпья, и к тому же в необычайной степени. Так как Ганеман полагал, что заметил заразительность этого страдания, то он старался предохранить своих детей от прикосновения к зараженным деревенским детям. Одному из таких больных детей удалось однако попасть к ним, "и я его заметил, когда он доверчиво с ними играл. Я его удалил, но заражение уже произошло". Мальчишка поцеловал детей Ганемана. Недуг образовался сначала у одного, потом у остальных трех его детей. "Я обдал теплой водой сухую серную печень — порошок из устричных раковин, смешанный с равными частями серы и продержанный десять минуть в белокалильном жаре. Образуется слабый некрепкий раствор. Этим раствором я кисточкой смазывал лица двух, у которых сыпь была всего сильнее, каждый час в продолжении двух дней к ряду. Уже после первого смачивания я заметил, что недуг остановился и постепенно излечился". Тот же способ он применил с успехом и к другим детям.

"Средство это постепенно разлагается на коже от чистого воздуха, и образуется с отделением дурного запаха серная печень, которая, как известно, внезапно убивает большинство насекомых".

"Не есть ли парша болезнь кожи, происходящая только от заражения? Не служат ли, быть может, маленькие животные миазмом заразы?".

"Я не надеюсь найти в практике снова такой случай, который так положительно даст мне возможность ответить утвердительно на этот вопрос, как данный случай, находившийся вполне в моей власти".

— 78 —

Дети мои не принимали ни слабительного, ни чего-нибудь еще, так как они в остальном были и остались здоровыми". Затем в одном примечании значится: "Ради сходства помещу следующий случай. Одна работница (зараженная вновь прибывшей подручной) заболела шесть дней тому назад чесоткоюй; вся рука с кистью была ею покрыта, а на другой кисти также уже появилась сыпь между пальцами. Я заставил ее в течении двух дней по три раза в день мыть обе руки упомянутым раствором; она выздоровела без последствий, а заразительница вылечилась таким же способом, но должна была употребить восемь дней на лечение. Если это накожные насекомые, которые производят этот недуг, то может ли повредить, если мы их убьем. само собой разумеется такими лекарствами, которые не имеют силы повредить телу? По всей вероятности так называемому вогнанию известных болезней кожи слишком охотно приписывали успехи, которые были действиями существующей, оставшейся невылеченной кахексии и пр."!

Из того, что за этим следует, явствует, что он не был свободен от взгляда, что вместе с клещом проникает в тело яд, имеющий влияние на весь организм. "Старое повреждение кости стало быстро излечиваться, когда я заметил, что с ним соединена чесотка. Я перевязал рану как всегда, но заставил мыть все тело вышеозначенной водой".

В 1791 году он рассказывает (Монро, I. 76), что лечил чесотку только одними внутренними лекарствами, что oглется тем, что с названием "чесотка" соединялось более обширное, чем ныне, понятие.

Он ясно и толково выступил за терапевтическое применение электричества, и находил непонятным, как Руанская академия могла присудить награду сочинению Мара (Магаt), отвергавшему почти все целебные силы электричества ("Отравление мышьяком", стр. 163).

Многие лекарства, целительные силы которых мало или не были известны, он научил применять правильно и точно определял круг их действия, что ему было скорее возможно, чем всякому другому, при его простых действиях у больного и тщательных наблюдениях. Назовем здесь

— 79 —

лишь аконит, белладонну, Hyoscyamus, Stramonium, Conium maculatum, Ipecacuanha, перувианский бальзам, мышьяк. Об этом свидетельствуют его многочисленные работы в журнале Гуфеланда, подробные и частые примечания его к переводам Куллена, Монро, Эдинбургской фармакопеи и сборника лекарств, равно как и замечания, рассеянные в "Аптекарском словаре".

Что касается репутации Ганемана как практикующего врача того времени, то об этом пусть нам сообщат современники. Бруннов рассказывает¹: "И в самом деле, ему уже в начале его врачебной деятельности удавались многие отменные излечения, благодаря его простому способу врачевания, и всюду, где он ни выступал, он приобретал репутацию настолько же осмотрительного, насколько и счастливого практика".

"Медико-хирургическая газета" (1799 г. II, 411) пишет: "Ганеман, как практикующий врач, приобрел себе имя в Германии".

В той же газете² он изображен врачом, "которому мы уже обязаны столь многими прекрасными вкладами для усовершенствования нашей науки".

Во "Всеобщих медицинских анналах девятнадцатого столетия", в ноябрьской книжке 1810 года Ганемана, называют человеком, "который более двадцати лет известен как мыслитель врач и хороший наблюдатель... и при этом неизменно сохранял свою репутацию искусного и счастливого практика".

Гуфеланд в 1798 году³ называет его человеком, "заслуги которого относительно нашей науки достаточно явны", а затем⁴ "одним из превосходнейших врачей Германии... врач, умудренный опытом и размышлениями".

В 1800 году Даниельс говорит о "знаменитом своими сочинениями Ганемане".

В том же году Бернштейн писал в "Практическом руководстве для хирургов": "Самуил Ганеман, весьма заслуженный врач, известен своим превосходным препаратом ртути,

— 80 —

именно Mercurius solubilis, затем своей пробой вина и вообще своими химическими и фармацевтическими работами, а также имеет заслуги и в хирургии. Он издал "Наставление для лечения старых повреждений и язв" в 1784 г. и "Руководство для лечения венерических болезней. Лейпциг. 1786".

В 1791 г. он был выбран членом Лейпцигского Экономического общества, потом Курфюрстовской-Майнцской Академии наук, затем Физико-медицинского общества в Эрлангене.

В 1798 г. можно было читать в "Медико-хирургической газете" (IV, 192) следующую заметку: "Митау. Здесь должен быть открыт университет. Говорят, приглашены для медицинского факультета д-р Самуил Ганеман в Кенигслюттере, д-р Самуил Наумбург в Эрфурте и д-р Франк в Мюльгаузене".

После такого обзора врачебных способностей и познаний Ганемана, перейдем к его реформаторской деятельности.

Он не был создан из мягкого материяла, вследствие чего слова его звучат часто сурово и жестко, иногда даже враждебно. Мы увидим как он проницательным взглядом, соединенным с богатыми познаниями, постигал все более и более всю негодность тогдашней терапии и пагубной деятельности врачей, а в путанице гипотез и умозаключений слабый голос оставался бы не расслышан. Он был крепкого, коренастаго, здорового телосложения и живого темперамента. Подобные натуры не имеют обыкновения подкрадываться в валеных сапогах, когда дело идет о том, чтобы бороться против общераспространенных глупостей своего времени; вопрос же о том, не поступил ли бы Ганеман умнее, выступив в более примирительном тоне, сюда не относится.

Уже в 1784 году он презрительно говорит, как мы видели, о "модных докторах". В 1786 году в своей книге о мышьяке он восстает против тогдашнего жалкого состояния врачебного искусства, против "дрянных врачей, самого страшного источника смерти", которые между прочим посыпали язвы порошком из чистого мышьяка, причиняя этим смерть больным, и которые давали это средство в дозах, приводившего легко к смерти, против перемежающейся лихорадки и пр. В 1791 году ему пришлось переводить у Монро, что шпанские мушки разлагают болезненные соки. Ганеман замечает при этом (II, 248) "Это обычное заблуждение, что нарывы, происходящие от нарывных

— 81 —

средств, вытягивают только дурные соки. Если общая масса соков в своем кругообращении, вообще говоря, состоят из однородной смеси, и если выдыхающие отверстия (aushauchende Oeffnungen) кровеносных сосудов не испаряют при прочих одинаковых обстоятельствах весьма разнородную испаряющуюся материю, то ни один разумный физиолог не поймет, как может нарывное средство предпочтительно собирать и вытягивать к месту своего применения лишь одни вредные части соков. И действительно, пузырь под пластырем переполнен лишь частью общей сукровицы, которая набралась бы и в выпущенной из жилы крови. Но по заблуждению этих близоруких людей и кровопускания вытягивают лишь дурную кровь, а продолжительные слабительные средства выгоняют лишь дурные соки! Я прихожу в ужас от того вреда, который причиняют такие общепринятые глупости".

В другом месте (Монро I. 265) Монро говорит о сулеме как о средстве, исправляющем соки (alterans). Ганеман к этому прибавляет: "Я не понимаю, что автор этим хочет сказать, хотя это язык его и моих современников. Если средство, исправляющее соки, помогает, то отчего он этого прямо не говорит? Но нет, средство, исправляющее соки, есть будто средство, излечивающее только наполовину. Такой штуки нам не нужно во всем врачебном искусств". Далее (там же, I. 246): "Средство, исправляющее соки (alterans), есть школьное выражение; врачу, пишущему сочинения, непростительно употреблять такие неопределенные выражения".

В таком же роде Ганеман пользуется во многих местах каждым случаем, чтобы обратить внимание своих сотоварищей на глупости, в которых он все более и более убеждался, показывая при этом добросовестное старание самому постепенно от них освобождаться.

В 1790 году он сильно выступает против тогдашних преподавателей врачебного искусства (Куллен, I, 58): "До последнего времени, за некоторыми немногочисленными исключениями,

— 82 —

повторялось лишь то, что учили старые наставники врачебного искусства с присущей им неосновательностью и неопределенностью, с бабьими сказками и неправдами, тогда как ни патриархи, ни слабые их ученики не заслуживают пощады. Мы должны всячески оторваться от этих обоготворяемых авторитетов, если мы хотим оттрясти иго невежества и cyeверия от одной из самых важных частей практического врачебного искусства. Теперь крайний срок".

Для отыскания истины в путанице "наблюдений" и "опытов" он очень скоро пошел по тому пути, по которому шли все великие врачи. Избегая суетливой деятельности у постели больного, производимой его современниками, он, в противоположность своим многосмешивающим товарищам, назначал "простые предписания".

Для того, чтобы это по достоинству оценить, надо припомнить, что в то время еще учили, что правильно составленный рецепт должен состоять из различных частей. Конечно и Ганеман был в этом сведущ, и он потом сознавался, что многосмешение "гораздо упорнее пристало к его остову, чем миазмы какой-нибудь иной болезни". Если мы и видим, что в продолжении первых лет своей практики он в том или другом случае использовал еще смеси, по большей части из двух средств, то с другой стороны мы усматриваем, что он все более и более освобождается от этого безобразия. Уже в 1784 году¹ он заявляет простой способ пользования "вместо ералаша взаимно противоречащих предписаний". В 1791 году он спрашивает по поводу предложенного Монро сложного пользования от затвердения печени (Монро, II, 288): "Что же наконец помогло?.. До тех пор, пока мы не будем последовательно применять отдельные средства и не станем тщательно взвешивать в каждом случае сопровождающие обстоятельства, образ жизни и т. д., наша врачебная наука еще долго останется смесью предположения, правды и правдоподобного вымысла".

В 1796 году Ганеман пишет в журнал Гуфеланда²:

— 83 —

"Самое удивительное при таком специальном показании свойств отдельных лекарственных средств останется для меня всегда то обстоятельство, что во времена вышеупомянутых людей (некоторых наставников врачебного искусства) так далеко заходили в методе и теперь еще обесславливающем врачебное искусство, сочетать по правилам искусства несколько лекарств в одном рецепте, что даже Эдипу было бы невозмножно приписать кое-что из действия этого ералаша исключительно одной отдельной составной части его; и что тогда, почти еще реже, чем теперь, прописывали отдельное лекарственное вещество в виде лекарства. Каким же образом при подобного рода запутанном применении могут явственно различаться силы отдельных лекарств?".

В своей статье 1797 года¹ "Непреодолимы ли препятствия относительно достоверности и простоты практического врачебного искусства?" Ганеман называет простоту "высшим законом врача", а далее говорит: "Как близок был этот великий человек (Гиппократ) к цели философского камня мудрых врачей — к простоте! И более чем через 2000 лет после него мы не были в состоянии хотя бы на шаг приблизиться к этой цели, и даже отстоим от нее немного далее!".

"Писал ли он одни сочинения или же гораздо менее писал, чем действительно лечил? Делал ли он это такими же околичностями, как мы?".

"Только при такой простоте приемов в болезнях он мог видеть все то, что он видел и чему мы изумляемся".

"...Здесь является вопрос: хорошо ли смешивать в одном рецепте различные лекарства, прописывать одновременно или непосредственно одно за другим ванны, промывательные, кровопускания, банки, компрессы и втирания, если желают поднять врачебное искусство на наивысшую точку — лечить успешно и знать в каждом случае наверно, что произвели врачебные средства, для того, чтобы иметь возможность применять их в подобных случаях снова с еще большим или с одинаковым счастьем?".

"Человеческий ум никогда не обнимает более одного предмета за раз и почти никогда не в состоянии произвести распределение

— 84 —

двух сил, одновременно действующих на один предмет, пропорционально их причинам; как же может он довести врачебную науку до большей достоверности, если он по-зидамому как бы нарочно стремится к тому, чтобы заставить массу разнородных сил сразу действовать на болезненные состояния тела, при чем он часто не знает определенно последних, равно как и первых в отдельности, не говоря уже о соединениях."

"Кто нам скажет, не действует ли вспомогательное или исправляющее средство в многосложном рецепте, как основание (Basis), и не придает ли форму дающее (Constituens) средство всей смеси другого направления? Если главное средство есть настоящее, нуждается ли оно еще во вспомогательном средстве? Не появляются ли большие сомнения в его соответствии, если оно требует еще исправительного средства? Или не требуется ли еще направляющего средства (dirigens)? Думаю! Для того, чтобы закончить пе трый ряд и удовлетворить требования школы".

"Я осмеливаюсь утверждать, что всякая пара смешанных двух леварств почти никогда не обнаруживает действие каждого из составных средств порознь на человеческий организм, но проявляет почти всегда различное, среднее, нейтральное действие,- если мне позволено будетъ употребить выражение, относящееся к химическим соединениям".

"Чем сложнее наши рецепты, тем темнее становится во врачебном искусстве".

"То, что наши рецепты составлены из меньшего количества составных частей, чем рецепты португальца Аматуса, нам также мало помогает, как мало помогало сему последнему то, что Андромахус составлял еще более пестрые смеси. Разве от того, что рецепты последних двух еще запутаннее наших, наши сделаются простыми?".

"Как же нам жаловаться на то, что наше искусство темно и запутано, когда мы сами его затемняем и запутываем? И я когда-то чах от этой лихорадки; школа меня заразила. Эта миазма пристала к моим костям упорнее, чем миазма какой-нибудь душевной болезни, пока дело не дошло до критического выделения".

— 85 —

"Относимся ли мы cерьезно к нашему искусству? Так что же! Что можно более сравнить с яйцом Колумба, как если мы все братски соединимся давать в каждой отдельной болезни за раз лишь одно простое средство, не вызывая затем никаких значительных изменений у больных,— и тогда давайте смотреть своими глазами, что это средство сделает, как оно помогает, как оно не помогает?".

"Неужели в самом деле будет ученее передать в аптеку несколько различным образом смешанных рецептов для одной болезни (часто в течение одного дня), чем подобно Гиппократу во все время одного случая дать один или два клистира или же чистый оксимель (и более ничего!)? Я думаю, искусство состоит в том чтобы дать настоящее средство, а не многосмешение!".

"Гиппократ выбирал из одного рода болезней самые простые; эти он в точности наблюдал, эти он подробно описывал. В этих простейших болевнях он давал отдельные, простые средства из малого, возможного в то время запаса. Этим способом возможно было видеть то, что он видел, делать то, что он делал".

"Ведь не будет же (надеюсь) противно приличию обращаться с болезнями так просто, как это делал этот действительно великий муж?".

"Кто увидит, что сегодня а даю другое лекарство, чем давал вчера, а завтра снова другое, тот, конечно, заметит, что я колеблюсь в способе лечения (так как и я слабый человек); если же увидят, что я смешиваю друг с другом в одном и том же рецепте два-три предмета (это тоже иногда случалось прежде), то пусть смело скажут: "Этот человек в беде, он сам хорошенько не знает, чего он хочет", "он спотыкается", "если бы он знал, что одно средство есть настоящее, то он бы не прибавлял другого, а тем менее третьего!".

"Что бы я на это возразил? Прикрыл бы рот рукой!".

"Если меня спросят, каков характер действия хинной корки во всех нам известных болезнях, то я сознаюсь, что мне об этом мало известно, несмотря на то, что я часто и много давал это при себе и без примеси. Если же меня спросить, что сделает хана в смеси с селитрой или еще с третьим

— 86 —

каким-нибудь телом, то я сознаюсь в полном моем незнании и упаду на колени, как перед божеством, перед тем, кто мне это разгадает".

"Могу ли я сознаться, что я уже несколько лет не прописывал никогда ничего иного, как одно средство за раз, и никогда не повторял, пока действие предшествовавшей дозы не выдохлось; только одно кровопускание, только одно слабительное средство, и никогда не другое, до тех пор, пока я вполне не уяснил себе действие первого? Могу ли я сознаться, что этим способом я излечивал счастливо и к удовольствию моих больных и видел вещи, которых иначе я бы никогда не видал?".

"Если бы я не знал, что рядом со мною еще несколько из самых достойнейших мужей стремятся в пределах простоты к неподражаемо высокой цели, которые подобным способом своих действий оправдывают мой принцип, то я право же посмыслил бы покаяться в этой ереси. Кто может знать, что ж, быть может, на месте Галилея отрекся бы от обращения земли кругом солнца. Но уже начинает светать!".

В 1798 году, по случаю перевода Эдинбургской фармакопеи, он также восстает против "врачей, имеющих влечение к многосложным рецептам" ( II. 340). "Какое божество может быть судьей в том, какую пользу может принести состав из 3 в высшей степени сильнодействующих и совершенно разнородных веществ (клещевинных, свинцовых и ртутных препаратов наружно против рака)... Венцом эмпиризма является применение сложных сильнодействующих средств" (II. 605). Далее (ст. 606), так как снова рекомендуют составные смеси, он наводит на размышления: "О силе действия сложного лекарства нельзя выводить заключение a priori. Каждое средство имеет свою собственную тенденцию. Несколько шатающихся с различных сторон и ударяющихся с различной силой друг об друга шаров разнородного состава и величины, какое могут принять направление? Кто может это предвидеть?". Чем меньше успеха имели увещания его к своим современнкам перейти к простому врачебному лечению, тем сильнее раздавался его голос. В 1800 г. он перевел с английского "Врачебное сокровище или Собрание избранных рецептов".

— 87 —

Перевод его появился анонимно; примечания же его были подписаны буквою Y. Своей критикой он хотел показать, насколько пестрые рецептные формулы идут вразрез с стремлением к исцелению недугов и с наукой. Уже в предисловии встречаются сильные выражения: "Даже лучшие лекарственные формулы (хотел я показать моим соотечественникам) неестественны, хромают, и противоречят, как самим себе, так и своей цели. Это истина, которую следовало бы проповедывать с крыш в наше время, отличающееся такою сильной страстью к рецептам. Когда же я увижу, что эта глупость будет искоренена? Когда же научатся понимать, что исцеление болезней требует меньшего количества совершенно простых, но действительных и вполне соответствуюощих средств? Неужели никогда не перестанут составлять рецепты из множества средств, из которых каждое мало или же совершенно неизвестно даже лучшим врачам? Если Джонс в Лондоне расходует ежегодно 300 фунтов хинной корки, какие же мы имеем точные и полные сведения об индивидуальном образе действия этого сильного средства? Наши сведения очень ограничены! Какими познаниями обладаем мы о чистом, особом образе действия могущественной ртути, огромный расход которой во врачебном искусстве должен был бы вызвать предположение об очевидных знаниях отношения этого вещества к нашему телу?..". "Если относительно познания отдельных медикаментов господствует столь замечательный мрак, то феномены, порождаемые беспорядочным употреблением нескольких подобных неизученных и смешанных между собой медикаментов, понятно, уже совершенно теряют всякое значение...". "По-моему, это все равно что бросить с завязанными глазами горсть различно обточенных шаров на неизвестный бильярд с многоугольными бортами, желая определить заранее, какое они произведут действие, какое направление получит каждый из них и, наконец, какое они могут принять положение после многократных отскакиваний и непредвиденных ударов друг об друга!". Далее он описывает в саркастическом тоне представление, которое составлял себе в это время составитель рецептов с пользе стольких "основных", "вспомогательных", "форму дающих", "направляющих" и

— 88 —

"исправляющих" средств. К сожалению, невозможно здесь привести все выдающиеся характеристические места из сочинений Ганемана.

Далее следует: "Природа действует по вечным законам, не спрашивая на то твоего разрешения; она любит простоту, и в любом средстве оказывает сильное действие; ты же своими многочисленными средствами производишь слабое действие. Подражай природе! Прописывать сложносоставленные рецепты, и дажн по нескольку ежедневно, есть высшая степень парэмпиризма. Давать же совершенно простые средства и заменять одно лекарство другим не раньше, как первое перестанет действовать — естественный прямой путь в святилище искусства".

В самом тексте этого произведения в 412 страниц он показывает многочисленными примерами безраcсудство многосмешения. Вот несколько доказательств.

Стр 33: "В таком случае средство возросло бы до 5 ингредиентов, из которых каждый обладал бы значительной силой действия, и почему бы тогда не составить смеси из всей Materia Medica? Вероятно, таковая помогла бы еще лучше. О, как мало известно настоящее действие этих ингредиентов, взятых отдельно! Какое влияние можем мы от них ожидать, когда они вместе и разом действуют в организме? Каким образом можем мы достигнуть познания отдельных медикаментов, если составляем только одни смеси. Мне кажется, что мы и лишаемся точного знания свойств каждого отдельного лекарства, а иногда и употребляем смеси из нескольких средств, чтобы в этой удержать перед своими глазами возлюбленный туман".

Стр. 39: "Врачу, получившему диплом, позволено давать что ему угодно; сама природа из уважения к его ученой степени, конечно, должна подчиниться ему".

Стр. 66: "Глубокая мудрость сокрыта в том, что такое средство, как алоэ, которое только через 12-16 часов оказывает действие и может вызвать не более как один раз испражнения (в больших же дозах, как слабительное, вызывает мало испражнений, но производит мучительные спазмы в желудке), дают одновременно с другими веществами, которые, как колоквинта, действуют по истечении двух часов!

— 89 —

Скоро ли слабит после приема скаммонии и какие отличительные свойства действия этого вещества, совершенно неизвестно. Но тем лучше! Чем менee известны медикаменты, тем научнее составлена смесь".

Стр. 74: "Формула, страдающая неисправимо сложным многосмешением! Горячительные, прохладительные, слабительные и другие вещества, смешанные вместе. Конечно, свойства действия уксусомеда, о котором, при употреблении этого вещества в чистом виде, со времен Диоскорида, существуют столь шаткие и загадочные понятия, сделаются более известны! Горе!".

Стр. 81: "При настоящих дизентериях следует избегать таковых (александрийский лист с ревенем и тамариндой, сваренные вместе), а в других случаях нетрудно найти менее противные смеси, уж если злой дух смешения не даст нам покоя".

Стр. 86: "Я напоминаю обо всех этих тинктурах — все методические формулы, — что авторы с завистью скрыли от нас свои мудрые цели, для которых они соединяли ревень с шафраном, горчай, змеевник и алоэ, александрийский лист с ялаповым корнем? Знали ли они, что каждое из этих веществ имеет свое особое назначение? Что при смешении их обнаруживается средний продукт сил, который, взятый отдельно, нам в высшей степени малоизвестны, не говоря уже о том, что относительно смеси из этих веществ мы пребываем в полнейшем неведении? Может быть, их мудрые цели разрешаются зудом многосмешения (pruritus componendi), заразой, убийствующей и у нас, в пальцах наших практикантов? Но я склонен думать, что при составлении смеси они руководствовались более высокими основаниями, потому что они смешивали ревень и алоэ с лакрицей. Восхитительная мысль! Вероятно, при этом первые сделаются слаще и утратят свой горький вкус? Difficile est saturam non scribere".

Стр. 91: "Не следует верить прописывающим рецепты, что чем сложнее соединены между собою, например, различные мочегонные средства, тем большим мочегонным действием будет обладать смесь. Глупцы! Обыкновенно получается обратное. Часто одно препятствует действию другого. Зачем же они смешивают

— 90 —

так много веществ между собой? Оттого, что они смотрят на лечение, как на ставку в лото. Если я поставлю ставку на довольно большое число номеров, думает малодушный, то должен же я выиграть! Слишком дорогой ценой хочешь ты, любезный друг, захватить первый выигрыш. Если бы они были правы, то Цакутус Лузитанус с его 50 ингредиентами в рецепте был бы матадором между врачами".

Стр. 97: "Засорение печени скорее предполагают чем распознают, а некоторые формы желтухи проходят сами по себе через несколько дней. Этим объясняется, как можно было превозносить при этих недугах варево, портящее в такой степени желудок. К чему употреблять купоросный винный камень (Vitriolweinstein), если помогает одуванчик? Но, может быть, помогает одно первое средство? Или оба? Почему оба? Если вопрос, помогают ли эти средства только вместе, разрешается только опытом, то пусть нам представят подробные опыты, которые могли бы раcсеять все наши сомнения как относительно свойства болезни, так и относительно известной помощи от употребления смеси. Разумный человек должен иметь основание для каждого из своих действий".

Стр. 100: "Простая формула представляется практическому врачу, как бельмо в глазу! Гиппократ со своими простыми средствами в таком случае плохой мастер, которому по справедливости следовало бы приобретать современное искусство составления рецептов".

Стр. 106: "В этих семи следующих одна за другой формулах мы видим морской лук, соединенный с 8 различными второстепенными средствами. Разве одного морского лука было недостаточно? Какую поддержку оказали ему примеси? Если все примеси обладали такими целебными свойствами, то к чему же так много изменений? В противном случае, почему нас не поучают, какие из них менее действительны, какие помогают более и в каких случаях? Пусть же так делают, если нас не хотят уверить, что изменения делаются только ради изменений, или же по слепому инстинкту (сaесо instinctu). Но нет! Мы встречаем страшно сложные рецепты, прописанные очень знаменитыми врачами для предохранения от водяной, с извинением, что именно в известной смеси некоторых

— 91 —

веществ заключается вся сила некоторых лекарств.

Какая же это вся сила заключается в ней? Что иногда она способствует выделению воды! Но в каких случаях? Этого они сказать нам не могут, не более как и того, где особенно пригодны различные приготовления из винного камня, щелочных солей, морского лука, осенника, можжевельника, бузины, петрушки, наперсточника и т. д. А если они даже не могут указать надлежащего места для простых средств, которые также все в отдельности в некоторых случаях оказывали пользу и спускали воду, то как же они хотят расхваливать многосоставные смеси, которые, если даже каждое простое средство требует особого болезненного случая, имеют конечно еще более ограниченный круг действия и требуют еще более индивидуального случая болезни, именно вследствие этого многоразичного состава, в коем каждая отдельная составная часть вносит новое показание и ограничение... Врач, хорошо знакомый с лекарствами, знает, как трудно добиться для своей практики хотя бы 50-ти простых средств всегда одинаковой доброты и постоянства, поскольку место нахождения растения, время сбора и полнота развития его, удаление испорченного, способ сушения в несколько часов или в течении многих недель и тщательное или невнимательное устранение воздуха, теплоты или сырости при сохранении влияют даже на. сырые листья, корни и кору. А какую еще разницу производят приготовления, настои на горячей или более холодной воде, на более крепком или слабом спирту, в течении нескольких минут и до многих недель". Далее указывается на дурное приготовление экстрактов (посредством варки) и на их неряшливое хранение в аптеках. "Если же нам так чрезвычайно трудно сохранять простые аптекарские продукты и простые приготовления из них постоянно хорошего и одинакового качества, одним словом, если весьма редко приходится лечить всегда однородными простыми средствами, какое же нужно безумие для того, чтобы добиваться самого невероятного из всего мыслимого — всегда одинакового лекарства из многих составных частей, из которых некоторые уже перед тем испытали искусственую обработку, подверженные сами по себе недостаткам и несчастным случайностям!".

— 92 —

"Кто может восхвалять столь сомнительную, беcконечно различную смесь из 7, 8, 10, 15 составных частей, как верное лекарство? Только незнающий. Пусть попробуют послать такой рецепт в 10 различных аптек. Изготовленное лекарство во всех десяти будет различно отчасти уже по запаху, виду и вeсу (не говоря уже о лекарственных свойствах)... Когда же ты имеешь простое средство, то ты можешь судить о его качестве и усилить прием, если средство слабо. Но что ты сделаешь, если в смешанном составе, без возможности это угадать, одна из составных частей в 100 раз сильнее, а другая в 10 раз слабее, чем ты привык применять ее?".

Стр. 112: "Так всегда один противоречит другому, и никто не знает, насколько он прав, а другой неправ. Они не отличают с точностью отдельных случаев и ищут спасения в смеси, так что незначительный свет окончательно обращается (для них) в непроницаемую тьму. Это ли царственный путь к храму истины?".

Стр. 118: "Едва ли можно будет составить эту микстуру без того, чтобы часть селитры не образовала осадок, но какое дело любителю смесей до химии? Лишь бы смешаны были самые причудливые предметы, чтобы имело ученый вид; желудок же больного пусть справляется с этим, как знает".

Стр. 142: "В каких видах перемежающихся лихорадок? Чем они отличаются от той (лихорадки), которая излечивается хинной корой? В чем содействовали сурьмяная известь, щелочная соль, ромашка? Смотри: "Тьма покрывает землю и темнота глубину!".

Стр. 352: "Вот это по моему соус au dernier gout (новейшего вкуса) из 13 пикантных составных частей, которые отчасти взаимно уничтожают свое влияние. Это теперь (при изгнании здравого человеческого рассудка) самая наитончайшая мода! Бедный Гиппократ, с твоими лишь простыми средствами, как неумело выступаешь ты в сравнении с этим. Мы одни только владеем настоящим voir faire (умением), утонченной культурой; а там да явит Бог свое милосердие бедным душам, покидающим свои методически леченные тела". Такими и подобными замечаниями Ганеман сопровождает автора

— 93 —

на каждой странице по всей книге, представляя этим наглядное доказательство того, насколько серьезно было его стремление к истине, как сильно было его старание к улучшению лечебной науки и в какой степени он превосходил своих товарищей-любителей смеси в способности наблюдать и исследовать.

Через год после этого, в 1801 году, он пишет в "Лечении скарлатины", стр. 12: "Тут обнаруживается non plus ultra самого ярого эмпиризма: для каждого отдельного симптома отдельное средство в пестрых, скученных лекарственных формулах — для трезвого наблюдателя зрелище, возбуждающее уныние и негодование".

В то же самое время он в журнале Гуфеланда¹ выступил по этому вопросу против Броуна (Brown). Этот советовал всегда применять несколько средств вместе и никогда не употреблять отдельно одного средства. Ганеман по этому поводу замечает: "Вот это настоящий признак лжемедицины. Шарлатанство всегда идет рука об руку с многосмешением, и тот, кто может внушать (а не только допускать) подобное, беcконечно далек от простых путей природы и ее законов".

И в последующие годы он не уставал все вновь указывать своим многосмешивающим товарищам по профессии на "верховный закон врача", а именно на простоту в образе действия.

В 1805 году он вновь убеждает в "Опытной медицине" ("Heilkunde der Еrfahrung")²: "Одно простое средство, без всякой примеси, всегда способно произвести самое благотворное действие, лишь бы средство это было хорошо подобранное, самое, подходящее и в надлежащем пpиeмe. Никогда не бывает нужно смешивать два средства"... "Если мы хотим ясно убедиться, какое действие имеет лечебное средство в какой-либо болезни и что еще можно сделать, то мы должны давать одновременно только одно простое средство. Всякое прибавление второго или третьего (средства) изменяет нашу точку зрения".

В том же году он пишет в "Эскулапе на весах" ("Aesculap auf der Wagschale")³:

— 94 —

"Вот это всеобщий ничем не оправдаемый образ действия наших врачей: не прописывать ничего отдельно, а всегда смешанным с несколькими другими предметами или, выражаясь более научно, видоизмененным в искусном рецепте. "Никакое предписание не может быть названо рецептом, — говорит гофрат Грувер в своем "Искусстве составлять рецепты", — если в нем не заключается нескольких составных частей", — так лучше выколи себе глаза, чтобы яснее видеть".

В 1808 г. мы находим в "Достоинствах спекулятивных лекарственных систем" ("Werth der speculativen Arzneisysteme")¹:

"Еще худшим представляется дело и более наказуемым этот способ (прописывать рецепты из многоразличных смесей), если принять в соображение, что нередко все или по крайней мере большинство из этих многих смешанных предметов уже в отдельности имеют сильное, но неисследованное действие".

"Да, если смешивание в одну формулу массы подобных сильных, изменяющихся в своем составе веществ, действие которых в отдельности неизвестно, а часто лишь предполагается и произвольно оценивается, и немедленное назначение больному на авось этой смеси, а пожалуй и еще нескольких других, одной вслед за другой, не выжидая действія каждой в отдельности на больного, страдания и ненормальное состояние организма коего были определены лишь на основании обманчивых теоретических идей и через очки фиктивных систем, — если это есть лечебное искусство, а не вредная непоследовательность, то я не знаю, что я должен понимать под именем лечебного искусства, и что я должен называть вредным и непоследователъным"... "Это смешивание многих предметов есть только крайнее средство для того, кто лишь весьма мало знает действия каждого отдельного вещества и утешается тем, что так как он не умеет найти подходящего к данному болезненному случаю простого лекарственного вещества, то в этой массе выписанных в рецепте и употребленных вперемешку средств может найтись одно, которое по счастливой случайности попадет в надлежащую точку".

— 95 —

В конце названного сочинения он вновь указывает: "Еще более того: пусть обдумают, насколько сомнительным и даже скажу слепым представляется прописывание лекарства, когда против болезненных состояний, ошибочно определенных чрез окрашенное стекло идеальных систем, применяется одновременно много таких почти неисследованных лекарств, смешанных в одну или несколько подобных формул!".

Никто, ни один врач не проповедывал этой важной истины с такою энергией и искренностью убеждения, как Ганеман. Ни один врач не добивался так последовательно, как он, простых предписаний, и он вправе был утверждать в 1805 году: "Ни один врач в миpe, ни созидатели систем, ни их ученики, не употребляют в болезнях одного отдельного простого лекарственного вещества и не выжидают полного его действия, прежде чем дать новое".

"Органон" появился в 1810 году, и конечно нет надобности упоминать, в какой степени он сам в этом сочинении, а затем вместе с ним и приверженцы его во многих периодических изданиях и других сочинениях ратовали за простоту образа действий врача.

Нападки Ганемана на современную ему медицину

Выше было уже указано, как Ганеман еще в 1786 и 1790 годах восставал против веры в авторитетов по части фармакологии.

Ганеман высказался уже пo вопросу о кровопускании в нервных горячках. В том же сочинении (Cullen II. 18) в 1790 г. он жалуется, что "кровопускание, умеряющие средства, тепловатые ванны, разжидительные напитки, ослабляющая диета, очищение крови и постоянные слабительные и клистиры — вот круг, в котором неустанно вращается средний сорт немецких врачей". По мнению Ганемана, в этом отношении можно найти весьма немного исключений. Он даже воспользовался случаем публично напасть на своих кровожадных товарищей по поводу одного факта, возбудившего общее внимание.

— 96 —

Спустя два года, в начале 1792 года¹, неожиданно умер австрийский император Леопольд II. Вскрытие² тела выяснило между прочим полугнойный (semipurulentus) выпот в левой стороне грудной полости, приблизительно в фунт. В № 78 (l. с. 31 марта 1792 г.) Ганеман критикует образ действий врачей: "Отчеты гласят: "Его врач Лагузиус 28 февраля утром нашел сильную лихорадку и нижнюю часть живота вспухшей" — он употребил против этого одно кровопускание, а так как оно не произвело облегчения, то еще три кровопускания без облегчения. Наука спрашивает: на основании каких принципов мы имеем право предписывать второе кровопускание, когда первое не оказало никакого облегчения; как возможно в третий и, о Боже, в четвертый раз пускать кровь, когда от предыдущих раз не произошло облегчения? Отнимать у исхудалого человека, ослабленного от напряжения ума и продолжительного поноса, четыре раза в течении 24 часов жизненный сок и все, все без облегчения. Наука умолкает". Лагузиус (Газенерль тоже) пригласил еще в качестве врачей консультантов профессора Штёрка и Шрейберса... "Отчет лейб-медика Лагузиуса о болезни гласит: "У монарха 28 февраля сделалась ревматическая лихорадка (какие симптомы ее давали основание признавать, что она ревматического свойства?) и грудная болезнь (которая же из многочисленных грудных болезней, из коих весьма немногие позволяют кровопускание? должно заметить, что он не говорит "воспаление подреберной плевы", как ему следовало бы выразиться

— 97 —

в оправдание частых кровопусканий, если бы он был убежден в том, что это именно эта болезнь, и тотчас постарались остановить быстрое развитие болезни посредством кровопускания и других необходимых средств (Германия — Европа имеют право спросить: каких?). 29-го лихорадка усилилась (после кровопускания, и несмотря на это), августейшему больному (еще) три раза пускали кровь, после чего наступило некоторое облегчение (другие же отчеты ясно гласят: не наступило никакого облегчения), но следующая ночь была очень беспокойная и очень ослабила силы монарха (подумайте! ночь, а не 4 кровопускания, так ослабила монарха, и господин Лагузиус мог так ясно разобрать это); 1-го марта началась рвота с ужаснейшим сотрясением, так что он извергал все, что принимал (и невзирая на это, врачи покинули его, и ни один из них не присутствовал при его смерти, а один даже еще потом заявлял, что он вне опасности?). В половине 4-го часа пополудни он скончался во время рвоты в присутствии императрицы".

Ганеман приглашает врачей оправдать себя. Этот поступок Ганемана, конечно, был резок. Но с другой стороны, представьте себе, что в настоящее время произошел подобный болезненный случай со столь многозначительными последствиями: как бы восстали против таких врачей? А Ганеман ясно понимал весь вред их образа действий. Почему бы ему было не сделать того, что ныне совершили бы многие? Страха он не знал, а в познаниях на всех поприщах науки у него не было недостатка. Да кроме того, он выражал в этом случае всеобщее настроение.

Прежде чем лейб-медики последовали приглашению Ганемана, в том же журнале произошел спор между другими врачами. Лейб-медик Саксонского фюрста д-р Штёллер осуждает поведение Ганемана, называя таковое неловким, несправедливым, бесполезным и вызванным, быть может, желанием приобрести известность. Он рассказывает, что незадолго перед тем, во время пребывания императора в Пильнице, он воочию убедился в слабости и болезненности его, что он и высказывал тогда же, но восклицает: "Добрейший господин

— 98 —

Ганеман, ведь именно потому-то и повторили кровопускание, что первое и второе не исполнили назначения". Он удостоверяет, что врачи оставили больного по желанию императрицы, чем и следует объяснить отсутствие их в момент смерти. В заключение он уверяет в своем беспристрастии, так как он знает господина Лагузиуса "по известным сочинениям его под фамилией (псевдонимом) Газенерль", а господина Ганемана "также по его хорошим сочинениям, особенно об отравлении мышьяком, и по сведениям, полученным мной о нем в Дрездене".

После этого (в журнале) появилось¹ мнение некоего врача, который "за вcю свою более чем 30-летнюю практику ни разу не ссорился с товарищами, ни на стороне, ни у постели больных". Он сожалеет об этом споре между двумя врачами, "которые оба очень уважаемы за их литературную известность"... "Едва ли можно предполагать или думать, чтобы г. Ганеман имел намерение прославиться более, нежели это уже было в действительности. Г. Ганеман — столь высокоуважаемый врач, прославленный действительными заслугами, что ему, конечно, нет надобности добиваться уважения германской публики при помощи препирательств с г-ном Лагузиусом, который не более его знаменит". Он порицает личный характер нападок Ганемана, а не гласность, которая служит лишь к выяснению истины. "Что лейб-медики могут также ошибаться, этому достаточно доказательств дал баварский лейб-медик, а также и врачи Людовика ХIV, которые во время господствовавшего гриппа зарезали половину семейства короля кровопусканием". Он защищает кровопускания, но хотел бы, чтобы число их было ограничено двумя. "Кроме того, говорит он, не следует упускать из вида, что врачи старой Венской школы считают воспалительными такие лихорадки, которые могут быть лишь гастрическими, как очевидно было и с императором", хотя многие больные выздоравливают и без кровопускания. Автор упоминает об одном сочинении по этому предмету, некоего д-ра Ленгардта, которое незадолго до того было разобрано в

— 99 —

"Вестнике" и к терапевтическим взглядам коего он сам склоняется. Последние заключаются в том, будто у императора в первых путях находились "воспалительные продукты", "гнилостная материя, находившаяся в брожении", "острота соков" и "испорченная желчь", и что эти вещества следовало бы энергически выгнать наружу, чем была бы сохранена жизнь. В случаях же упущения, воспаление всегда так быстро усиливается, что вырождается в антонов огонь. Из этого сочинения мы также узнаем, что за 2¹/₂ часа до смерти врачи выразили самые успокоительные предсказания, так что даже сын, Франц II, удалился от постели больного. По сообщению Ленгардта, Лагузиус сидел спокойно за обеденным столом у одного вельможи, к которому был приглашен, когда получено было известие о смерти, вероятно приведшее его в сильное смущение.

Затем автор переходит вновь к статье Ганемана и говорит: "Между тем я не могу утверждать с д-ром Штеллером, чтобы вызов г-на Ганемана быль несправедлив, непристоен и безполезен".

"Его нельзя назвать несправедливым, так как в области учености всякий мыслящий человек имеет право смело произносить публично свое суждение по предметам его ведения. Г-н Ганеман — доктор и, что еще более значит, ученый человек, и в качестве такового точно так же может требовать объяснения от императорских лейб-медиков, как во время оное д-р Лютер, ссылаясь главным образом на свой докторский диплом, вызывал на спор римскую курию".

"Его нельзя назвать непристойным. По каждому предмету человеческого знания всякий сведующий человек может выражать свое мнение, если он не находит более политичным молчать. А этого не сделают следующие поколения, и если все нынешние врачи будут молчать, то потомство наверное спросит, почему император Леопольд умер так скоро? Какая была причина его смерти? Как лечили его болезнь? Почему же бы ученому, который имеет основание говорить, не сделать того же! Разве каждый понимающий дело, хладнокровный и беспристрастный на-

— 100 —

-блюдатель без предрассудков не есть представитель или лучше сказать предвестник последующих поколений, то же, что для солнца — утренняя звезда?".

"Он не бесполезен, если вследствие этого убеждение в том, что:

1) слишком поспешный образ действий врачей есть обыкновенная причина быстрых и опасных переносов (Metastasen) болезней, и что

2) с другой стороны, вернейший критерий практическ